Стояла на горохе было больно я даже негромко плакала


Должно быть, кто-то приподнимал дерюжку, и я увидел издали мелькнувший огонек. Отделаюсь ли в третий? Школу бросил — под крыло, пить взялся — обратно туда же.

Стояла на горохе было больно я даже негромко плакала

А может быть, лампа осветила далеко упрятанное, затвердевшее, как алмазное зернышко, горе. Помню, побритый, сытый и обласканный, уходил я из госпиталя. Отойдут наши люди сердцем и простят тех, кто прощения заслуживает, — незлопамятные

Стояла на горохе было больно я даже негромко плакала

Но, видно, у парикмахерши была легкая рука. Только уж когда он товарищей в черные дни спокинул, когда чужеземцу в услужение нанялся, я очнулась и вижу: Эти трещинки снова напомнили мне мать, и я поспешил завести разговор:

Но я не мог этого сделать. Скорей, скорей к людям!

Он дедкин, — пробормотал мальчишка и почему-то посмотрел на мои руки. Должно быть, моя куцая шинеленка, замызганные обмотки и чехол из-под фляги не внушали хозяйке доверия. Она истолковала мой вопрос по-своему. Однако в некоторых избах, судя по полоскам света, струившимся из-за ставен и дерюжек, обитали люди.

Она взглянула на меня.

Видно, чувствовал: И погодка, как на грех, такая, что без поддержки духа солдату, привыкшему к госпитальным порядкам и немало разленившемуся, совсем невмоготу.

Я наконец уразумел, в чем дело, и мне стало не по себе. Ага, ее-то мне и надо! И вот пальнул какой-то ариец зловредный из винтовки, и нет, чтобы в мякоть угодить — перебил кость, сделал меня нестроевиком. Чего, собственно, распсиховался?

А целых изб — с полдюжины. На этом месте, должно быть, когда-то был третий портрет.

Они хлопали крыльями, кудахтали, успевали долбанугь одна другую. Между прочим, навоевался я, кажется, досыта и имею, так сказать, моральное право быть в тылу. Серое небо чуть не касалось пилотки.

Но ветка груши качнулась и размазала плакучие струйки по стеклу. Над давно не стриженным орешником покачивалась худая рука, будто хозяйка бросала вслед мне щепотью зерна. И почему-то из этой тишины, из кромешной темноты опять отчетливо, как днем, появилась мать.

Она остановилась, приложила к глазам руку козырьком, затем неожиданно плюнула и перешла на другую сторону улицы.

Это было странно. Я мотнул головой, чтобы отогнать воспоминания. Я заметил, что хозяйка изо всех сил старается говорить спокойно и потому произносит слова осторожно, медленно, будто удерживает то, что может зазвенеть и ненароком разбиться.

И флягу стеклянную дали, и паек всего на один день. Я курил, трудно думал. Годы прошли, люди не осудят. Сейчас можно в этом признаться. Но ветка груши качнулась и размазала плакучие струйки по стеклу. Она взглянула на меня.

И я сказал птичнице те самые слова, которые должны были прийти первыми, если бы мне довелось когда-нибудь встретить ту женщину: И почему-то из этой тишины, из кромешной темноты опять отчетливо, как днем, появилась мать. Я был молод и умел только чувствовать, но не объяснять.

У того же мальчишки меня приняли бы куда лучше и ласковей.

Хозяйка осторожно подала мне руку, ровно боялась, как бы тут не было какого-нибудь подвоха. Птичница поправила на голове домашний цветастый платок, который она, по-видимому, носила наперекор инструкциям, и стала рассказывать посетителям выставки о курах, которые торопливо работали клювами, рассыпая дробящийся перестук.

От меня потом все прятался. Не понять было: А думал я о той женщине, которую тяжелое железное колесо войны переехало по самому сердцу Ни за столом, ни после хозяйка не проронила ни слова. Его наши стукнули во-он тама, — махнул мальчишка в поле.

Снова тишина. Даже справку тебе и ту написали па такой бумаге, в какую до войны селедку постыдились бы завернугь в магазине. Каково-то ей без нас? Собрание сочинений в пятнадцати томах.



Азиатки порновидио онлайн
Ебут юльку
Ебут мужиков стропоном и ссут на них
Палиц в пизде
Видео латино трах
Читать далее...